ИЗУМИТЕЛЬНО ХОРОШО!
Монография - Были крылатой горы. Часть II

Виктор Владимирович Гончаренко

Все права на книгу "Были крылатой горы" принадлежат сыну В.В. Гончаренко Юрию Викторовичу Гончаренко.
Копирование, перепечатка и другое использование материалов возможно только при наличии разрешения владельца - Ю.В. Гончаренко

"Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшенное волнение, и, хотя я не суеверен, - именно этот полет приобретает какое-то особое значение..." - как-то писал Королев матери, которую очень любил и с которой делился своими мыслями, как с другом. Это странное трепетное волнение перед первым полетом было и здесь, в Коктебеле.

Нет, это не был страх или чувство неуверенности в свои силы. Это было какое-то радостное чувство ожидания чуда. Вот он, простой, земной человек  садится в "Жар-птицу", сделанную руками кружковцев из сосновых реек и фанеры, поворачивает кепку козырьком назад, чтобы не сдуло ветром, и видит, как ребята из стартовой команды дружно натягивают амортизатор. С каждым шагом резина становится туже, словно в нее переходит сила человеческих мускулов. Планер подрагивает, как будто живая птица, от нетерпеливого ожидания взлета в небо. Все посторонние мысли уходят куда-то на второй план. Видишь перед собой только склон горы, далекий горизонт и небо, яркое крымское небо, которое не похоже на подмосковное, где часто бывают серые тучи, а солнце светит не так празднично и ярко.

Как не волноваться, когда и склон, и небо, и воздух - все это совершенно особое, тот самый заветный Коктебель, о котором он столько мечтал! И вот мечты исполнились. Он сейчас поднимется в то самое небо над Узун-Сыртом, где летали такие знаменитые планеристы! Даже не верится, что это не сказка, не сон, а явь и он готов к полету.

- Старт! - раздается команда инструктора.

"Жар-птица" резко срывается с места и уходит в небо. Он летит! Летит над Узун-Сыртом!

Чем, какими словами передать это чувство полета?

Вечером он продолжал рассказывать в письме матери об этом полете. "Пробую рули, оглядываюсь кругом. Слова команды падают коротко, и... сразу - только струя студеного ветра в лицо. Резко кладу на бок машину. Далеко внизу черными точками виднеется старт, и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратами пашен. Хорошо! Изумительно хорошо!"

Все дни на Узун-Сырте были заполнены полетами. С утра и до вечера летная группа на старте. Для учлетов полеты не только радость, но и напряженная, тяжелая работа. После каждого полета планер садится внизу, в долине. Его надо снова поднять на старт. Машин нет. Приходится впрягаться самим и всей группой тащить планер наверх. Отдыхает только тот, кому подошла очередь лететь. За день так натаскаешься, что спишь как мертвый. Хоть из пушки стреляй - не разбудишь!

Да что там пушки! Знаменитое крымское землетрясение, когда рушились целые горы, и то едва бы разбудило Сергея. Начало его он так и не почувствовал. О нем ему рассказал новый друг, Сергей Люшин, с которым их, собственно говоря, это землетрясение и подружило на всю жизнь.

...Сергей Люшин чувствовал себя в Коктебеле "старожилом". Ведь он участвовал еще в Первых всесоюзных испытаниях в 1924 году и с тех пор приезжал на соревнования со своим  планером ежегодно. Он и  поселился не как-нибудь, а что называется, с комфортом, на втором этаже каменного дома, в центре поселка. Комната с балконом и с видом на море и Кара-Даг. Его койка - у окна. Напротив - койка Владислава Грибовского, а в глубине комнаты - известного планериста Павлова. Одним словом, компания подобралась хорошая.

И вдруг ночью раздался страшный грохот и стук в дверь. Спросонья было такое ощущение, что Али-Баба и сорок разбойников одновременно ломятся в дверь.

- Кто там? - спросил Люшин.

- Что надо? - вскочил Грибовский, - Стрелять буду!

- Братцы! - первый сообразил Павлов, - Да это же землетрясение! Скорее все на террасу!

Мигом все трое оказались под звездным небом. Со всех сторон несся грохот, крики людей, рев скота. Земля ходила под ногами, стонала и вздрагивала. В горах надсадно ухали обвалы. Это "светопреставление" продолжалось секунд двадцать.

Когда, наконец, все утихло, и друзья вошли в комнату, от былого комфорта не осталось и следа. Штукатурка осыпалась, стены потрескались, постели были засыпаны.

- М-да-а, - протянул Грибовский, - Что будем делать?

- Пошли к Королеву, - предложил Ильюшин, - Он живет в мазанке на окраине поселка, его домик наверняка пострадал меньше.

Так оно и оказалось. Королев обрадовался гостям, о которых он раньше столько слышал. Спать не пришлось почти до утра, зато сколько интересного он услышал от новых друзей в ту ночь!

Грибовский и Люшин рассказывали о своих и чужих планерах с таким знанием дела, с такими подробностями, давали им такие исчерпывающие характеристики, что Сергей только диву давался, как они оба любят технику и конструирование. А Павлов так красочно обрисовал свои полеты над Узун-Сыртом, что Королев из его рассказов почерпнул и для своей летной практики много полезного.

Оказалось, что они с Люшиным из одной альма-матер. Люшин был старше и уже заканчивал МВТУ.

- Как же мы с вами раньше не встретились? - удивлялся Люшин.

- А потому, что вы в "Парящем полете", - сказал Королев, - У Константина Константиновича Арцеулова, а я всего лишь год, как из Киева, перевелся из Политехнического, а учился летать в Горках Ленинских.

- Ну, давайте теперь не расставаться! - протянул руку Люшин, которому пытливый и серьезный тезка Королев сразу пришелся по душе.

- С радостью! - крепко пожал руку Королев, - Оставайтесь здесь жить у меня, место еще для одной раскладушки найдется.

Хотя Люшин был немного старше годами, он сразу как-то безоговорочно подчинился энергии и напористости Королева. Ровно в пять утра и ни минутой позже, Королев бодро вскрикивал: "Подъем!" и тащил Люшина на зарядку. Несколько медлительный Люшин пытался было отговариваться в начале: "Да у меня с детства со здоровьем...", но Королев не слушал, сбрасывал одеяло, вытаскивал Люшина во двор и командовал: "Бегом марш! Раз-два-три, шире шаг!". Друзья выбегали на пляж и после зарядки Королев первый бросался в волны уже прохладного осеннего моря. Крепкий, сильный, он, как дельфин, саженками подпрыгивал на волнах. Люшину ничего не оставалось, как, поежившись, тоже с разбега бросаться в волну.

Потом быстро на завтрак в прибрежную столовую. А в шесть утра старый грузовичок, натужно надрываясь на подъемах, вез курсантов на гору.

И опять целый день на солнце и воздухе, целый день полеты. Молодой инструктор группы Катя Гринауэр, первая советская женщина-планеристка, была предельно терпелива. Если кто-то по оплошности грубо приземлял планер на крыло, вместо лыжи, она не ругала, а молча доставала из подшлемника длинную "цыганскую" иголку с толстой суровой ниткой и проворно начинала залатывать дыру в обшивке. И от того, что Екатерина Афанасьевна не ругалась, а молча принималась первой за починку планера, курсант-неудачник готов был провалиться сквозь землю.

Но в общем, группа поднималась на гору, как по ступенькам. Начав полеты у самого подножья склона, к концу пребывания в Коктебеле приходилось планер тащить на старт чуть-ли не до половины горы вверх.

После ужина друзья не торопились в домик. Уж больно хорошо было в эти вечерние часы на берегу моря. Оба Сергея пристраивались где-нибудь на камне у самой воды и непоседа Королев тут-же принимался бросать камешки в море. Они рикошетили на волне и Люшин молча считал подскоки: "раз-два-три".

Из-за мыса Хамелеон медленно выкатывалась огромная красная луна, простилая по морю золотистую дорожку. Эти минуты почему-то волновали обоих. Даже Королев затихал и молча глядел на нее, думая о чем-то своем.

- Как по твоему, - однажды он спросил Люшина, кивая на полную и особенно яркую Луну, - Когда туда полетят люди?

Люшин помолчал и в свою очередь спросил:

- На какой скорости ты летаешь на своем планере?

- Пятьдесят километров в час, четырнадцать и две десятых метров в секунду, - ответил Королев, славившийся своими математическими способностями.

- Четырнадцать метров в секунду, - задумчиво произнес Люшин, - А чтобы полететь к Луне, нужна вторая космическая скорость, более одиннадцати тысяч километров в секунду. Чувствуешь разницу? - уставился он на Королева, - Одиннадцать тысяч!

- Понимаю, о чем ты хочешь сказать, - не отрываясь от великолепной Луны, задумчиво сказал Королев. - Но я верю, что мы будем свидетелями космических полетов.

- Тоже мне Жюль Верн нашелся! - хмыкнул Люшин, - "Из пушки на Луну".

- Зачем "из пушки" - без обиды возразил Королев, - Здесь знаменитый фантаст ошибся. Надо на ракетоплане и только на нем! Других способов нет. Почитай труды Кибальчича и Циолковского - сам поймешь.

- Ты уже с ними познакомился?

- Не познакомился, а изучил. Это разные вещи.

- Даже так? - озадаченно поднял брови Люшин (какой же все-таки интересный тип, этот его новый друг!) - Уж не собираешься ли ты сам полететь на ночное светило?

- Ладно, пошли, - уклонился от ответа Королев, - а то завтра последний день полетов, рано вставать.

Даже жалко, что так быстро пролетело время, ступил на тропку к дому Люшин, - Жалко расставаться с Коктебелем.

- Ничего. Приедем на следующий год! - сказал Королев, и махнул рукой в сторону Узун-Сырта, который тянулся темным силуэтом над ярко освещенной лунным светом долиной, - Он нас подождет. Только знаешь что? - вдруг остановился Королев. Люшин обернулся. - Не нравятся мне эти хлипкие планеры, у которых того и гляди в полете вот-вот отвалятся крылья. Мне кажется, что конструкторы тут что-то делают не то.

- Экономят вес, - ответил Люшин, - уменьшают нагрузку на крыло, чтобы планеры могли держаться в слабых потоках.

- Я думаю, что это ошибочная практика! - убежденно сказал Королев. - Качество планеров - я имею в виду аэродинамическое качество, - не зависит от нагрузки. От нагрузки возрастает скорость. Уменьшая ее, мы лишаем планеры запаса прочности, лишаем скорости. Это неправильный путь!

- Послушай, но ведь все до сих пор так делали. И не только мы, а и немецкие конструкторы, и французы... Ты что хочешь сказать, что ты умнее других.

- Ничего не хочу сказать, а уверен! - снова зашагал по тропке Королев, - Уверен, что это ошибка! Притом, дорогая ошибка! Клементьев, Рудзит, Зернов - все это горькая плата за эту хлипкость конструкций. Мы должны летать уверенно, а не поглядывать на крылья, когда они отвалятся. Советую тебе подумать над этим. А когда все обмозгуешь, скажешь мне свое мнение.

Люшин был ошарашен этим совпадением мыслей. Он и сам давно думал над недостаточной прочностью планеров, не раз подсчитывал и приходил к выводу, что надо строить прочнее. Ну пусть прибавится за счет увеличения веса на пять - десять километров в час скорость полета. Зато сколько выиграют пилоты от уверенности в свои машины! Увы... Такова была давняя традиция. Все так строили, сгоняя любой ценой каждый килограмм веса. Конечно, от этого трещали крылья... Но Люшин поразился другому - с какой уверенностью, с какой прямотой заявил об этой ошибке ему Королев! А он думал над этим, но молчал. Сомневался: а может он не прав, если большинство придерживается другого мнения. И даже опытные летчики и конструкторы следуют традиции... А вот Королев прямо заявляет, что это ошибка. Дорогая ошибка...

- Да в общем-то, я над этим тоже давно думал и вполне согласен с тобой, - после раздумья сказал Люшин. - Но традиции...

- Традиции, если они вредны, - надо ломать! - резко сказал Королев.

На следующий день они прощались с Узун-Сыртом. Каждый совершил по зачетному полету и начальник летной части слета Анатолий Александрович Сеньков остался доволен группой.

- Ну что ж, отцы, - это у него было любимое обращение ко всем курсантам, независимо от юного возраста, - приезжайте на следующий год, будете осваивать парящие полеты. А пока, для первого года, неплохо, хотя можно и лучше. Желаю успехов!

Откуда-то появился фотоаппарат, начались снимки на память. Как всегда в таких случаях курсанты подшучивали, проезжались насчет снимков и способностей фотолюбителя, но фотографировались охотно, весело, беззаботно. Напрасно фотограф просил: "Внимание! Спокойно: снимаю!" Кто-то добавлял известное в таких случаях словцо: "Спортил!" и все хохотали.

В тот миг никто, конечно, не подозревал, что пройдут четыре десятилетия и в Москве, в Доме-музее академика Королева навеки останется висеть на стенде специально увеличенная еще при жизни самая любимая его фотография, запечатлевшая его летную группу в тот прощальный солнечный день на Узун-Сырте. Они стоят веселой компанией у планера конструкции Сергея Яковлева, кто в чем - кто в трусах, кто в рубашке, а Катя Гринауэр - в темном платье и летном шлеме. Им весело и радостно. Они молоды и счастливы. И третий слева стоит Королев. На нем мятые парусиновые брюки, белая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными выше локтя рукавами. Он всю жизнь любил носить рубашки именно так - с расстегнутым воротом и засученными рукавами, всегда готовый к действию, к работе. А на голове - кепка козырьком назад. Он просто забыл ее повернуть после недавнего полета. А может, специально так, на память, как единственную примету того пилотского "шика", которым страдают поначалу все курсанты.

Он любил эту фотографию и дорожил ею, как памятью о самых счастливых днях своей юности, когда он впервые познакомился с Коктебелем и навсегда полюбил его.

Сергей Люшин занимался в другой группе, но после полетов сразу же разыскал Королева.

- Давай сбегаем на Коклюк, попрощаемся!

Они поднялись на вершину, молча постояли у могилы Зернова, а потом подошли к самому обрыву. Узун-Сырт, долина, Голубой залив моря, Коктебель, - все отсюда было видно, как на ладошке. Рядом парили орлы, до которых, казалось рукой подать.

Они любовались удивительной панорамой и знали, что теперь не смогут жить без Узун-Сырта и неба, что вернутся сюда. И не один раз.

 

Федерация СЛА

Фотогалерея

Знаете ли Вы, что...

Шлем дельтапланеристу нужен для того, чтобы не получать шишки при повторном наступлении на грабли

Кто здесь?

Сейчас 47 гостей онлайн

Статистика

Просмотры материалов : 1276457