ИЗУМИТЕЛЬНО ХОРОШО!
Монография - Были крылатой горы. Часть II

Виктор Владимирович Гончаренко

Все права на книгу "Были крылатой горы" принадлежат сыну В.В. Гончаренко Юрию Викторовичу Гончаренко.
Копирование, перепечатка и другое использование материалов возможно только при наличии разрешения владельца - Ю.В. Гончаренко

"Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшенное волнение, и, хотя я не суеверен, - именно этот полет приобретает какое-то особое значение..." - как-то писал Королев матери, которую очень любил и с которой делился своими мыслями, как с другом. Это странное трепетное волнение перед первым полетом было и здесь, в Коктебеле.

Нет, это не был страх или чувство неуверенности в свои силы. Это было какое-то радостное чувство ожидания чуда. Вот он, простой, земной человек  садится в "Жар-птицу", сделанную руками кружковцев из сосновых реек и фанеры, поворачивает кепку козырьком назад, чтобы не сдуло ветром, и видит, как ребята из стартовой команды дружно натягивают амортизатор. С каждым шагом резина становится туже, словно в нее переходит сила человеческих мускулов. Планер подрагивает, как будто живая птица, от нетерпеливого ожидания взлета в небо. Все посторонние мысли уходят куда-то на второй план. Видишь перед собой только склон горы, далекий горизонт и небо, яркое крымское небо, которое не похоже на подмосковное, где часто бывают серые тучи, а солнце светит не так празднично и ярко.

Как не волноваться, когда и склон, и небо, и воздух - все это совершенно особое, тот самый заветный Коктебель, о котором он столько мечтал! И вот мечты исполнились. Он сейчас поднимется в то самое небо над Узун-Сыртом, где летали такие знаменитые планеристы! Даже не верится, что это не сказка, не сон, а явь и он готов к полету.

- Старт! - раздается команда инструктора.

"Жар-птица" резко срывается с места и уходит в небо. Он летит! Летит над Узун-Сыртом!

Чем, какими словами передать это чувство полета?

Вечером он продолжал рассказывать в письме матери об этом полете. "Пробую рули, оглядываюсь кругом. Слова команды падают коротко, и... сразу - только струя студеного ветра в лицо. Резко кладу на бок машину. Далеко внизу черными точками виднеется старт, и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратами пашен. Хорошо! Изумительно хорошо!"

Все дни на Узун-Сырте были заполнены полетами. С утра и до вечера летная группа на старте. Для учлетов полеты не только радость, но и напряженная, тяжелая работа. После каждого полета планер садится внизу, в долине. Его надо снова поднять на старт. Машин нет. Приходится впрягаться самим и всей группой тащить планер наверх. Отдыхает только тот, кому подошла очередь лететь. За день так натаскаешься, что спишь как мертвый. Хоть из пушки стреляй - не разбудишь!

Да что там пушки! Знаменитое крымское землетрясение, когда рушились целые горы, и то едва бы разбудило Сергея. Начало его он так и не почувствовал. О нем ему рассказал новый друг, Сергей Люшин, с которым их, собственно говоря, это землетрясение и подружило на всю жизнь.

...Сергей Люшин чувствовал себя в Коктебеле "старожилом". Ведь он участвовал еще в Первых всесоюзных испытаниях в 1924 году и с тех пор приезжал на соревнования со своим  планером ежегодно. Он и  поселился не как-нибудь, а что называется, с комфортом, на втором этаже каменного дома, в центре поселка. Комната с балконом и с видом на море и Кара-Даг. Его койка - у окна. Напротив - койка Владислава Грибовского, а в глубине комнаты - известного планериста Павлова. Одним словом, компания подобралась хорошая.

И вдруг ночью раздался страшный грохот и стук в дверь. Спросонья было такое ощущение, что Али-Баба и сорок разбойников одновременно ломятся в дверь.

- Кто там? - спросил Люшин.

- Что надо? - вскочил Грибовский, - Стрелять буду!

- Братцы! - первый сообразил Павлов, - Да это же землетрясение! Скорее все на террасу!

Мигом все трое оказались под звездным небом. Со всех сторон несся грохот, крики людей, рев скота. Земля ходила под ногами, стонала и вздрагивала. В горах надсадно ухали обвалы. Это "светопреставление" продолжалось секунд двадцать.

Когда, наконец, все утихло, и друзья вошли в комнату, от былого комфорта не осталось и следа. Штукатурка осыпалась, стены потрескались, постели были засыпаны.

- М-да-а, - протянул Грибовский, - Что будем делать?

- Пошли к Королеву, - предложил Ильюшин, - Он живет в мазанке на окраине поселка, его домик наверняка пострадал меньше.

Так оно и оказалось. Королев обрадовался гостям, о которых он раньше столько слышал. Спать не пришлось почти до утра, зато сколько интересного он услышал от новых друзей в ту ночь!

Грибовский и Люшин рассказывали о своих и чужих планерах с таким знанием дела, с такими подробностями, давали им такие исчерпывающие характеристики, что Сергей только диву давался, как они оба любят технику и конструирование. А Павлов так красочно обрисовал свои полеты над Узун-Сыртом, что Королев из его рассказов почерпнул и для своей летной практики много полезного.

Оказалось, что они с Люшиным из одной альма-матер. Люшин был старше и уже заканчивал МВТУ.

- Как же мы с вами раньше не встретились? - удивлялся Люшин.

- А потому, что вы в "Парящем полете", - сказал Королев, - У Константина Константиновича Арцеулова, а я всего лишь год, как из Киева, перевелся из Политехнического, а учился летать в Горках Ленинских.

- Ну, давайте теперь не расставаться! - протянул руку Люшин, которому пытливый и серьезный тезка Королев сразу пришелся по душе.

- С радостью! - крепко пожал руку Королев, - Оставайтесь здесь жить у меня, место еще для одной раскладушки найдется.

Хотя Люшин был немного старше годами, он сразу как-то безоговорочно подчинился энергии и напористости Королева. Ровно в пять утра и ни минутой позже, Королев бодро вскрикивал: "Подъем!" и тащил Люшина на зарядку. Несколько медлительный Люшин пытался было отговариваться в начале: "Да у меня с детства со здоровьем...", но Королев не слушал, сбрасывал одеяло, вытаскивал Люшина во двор и командовал: "Бегом марш! Раз-два-три, шире шаг!". Друзья выбегали на пляж и после зарядки Королев первый бросался в волны уже прохладного осеннего моря. Крепкий, сильный, он, как дельфин, саженками подпрыгивал на волнах. Люшину ничего не оставалось, как, поежившись, тоже с разбега бросаться в волну.

Потом быстро на завтрак в прибрежную столовую. А в шесть утра старый грузовичок, натужно надрываясь на подъемах, вез курсантов на гору.

И опять целый день на солнце и воздухе, целый день полеты. Молодой инструктор группы Катя Гринауэр, первая советская женщина-планеристка, была предельно терпелива. Если кто-то по оплошности грубо приземлял планер на крыло, вместо лыжи, она не ругала, а молча доставала из подшлемника длинную "цыганскую" иголку с толстой суровой ниткой и проворно начинала залатывать дыру в обшивке. И от того, что Екатерина Афанасьевна не ругалась, а молча принималась первой за починку планера, курсант-неудачник готов был провалиться сквозь землю.

Но в общем, группа поднималась на гору, как по ступенькам. Начав полеты у самого подножья склона, к концу пребывания в Коктебеле приходилось планер тащить на старт чуть-ли не до половины горы вверх.

После ужина друзья не торопились в домик. Уж больно хорошо было в эти вечерние часы на берегу моря. Оба Сергея пристраивались где-нибудь на камне у самой воды и непоседа Королев тут-же принимался бросать камешки в море. Они рикошетили на волне и Люшин молча считал подскоки: "раз-два-три".

Из-за мыса Хамелеон медленно выкатывалась огромная красная луна, простилая по морю золотистую дорожку. Эти минуты почему-то волновали обоих. Даже Королев затихал и молча глядел на нее, думая о чем-то своем.

- Как по твоему, - однажды он спросил Люшина, кивая на полную и особенно яркую Луну, - Когда туда полетят люди?

Люшин помолчал и в свою очередь спросил:

- На какой скорости ты летаешь на своем планере?

- Пятьдесят километров в час, четырнадцать и две десятых метров в секунду, - ответил Королев, славившийся своими математическими способностями.

- Четырнадцать метров в секунду, - задумчиво произнес Люшин, - А чтобы полететь к Луне, нужна вторая космическая скорость, более одиннадцати тысяч километров в секунду. Чувствуешь разницу? - уставился он на Королева, - Одиннадцать тысяч!

- Понимаю, о чем ты хочешь сказать, - не отрываясь от великолепной Луны, задумчиво сказал Королев. - Но я верю, что мы будем свидетелями космических полетов.

- Тоже мне Жюль Верн нашелся! - хмыкнул Люшин, - "Из пушки на Луну".

- Зачем "из пушки" - без обиды возразил Королев, - Здесь знаменитый фантаст ошибся. Надо на ракетоплане и только на нем! Других способов нет. Почитай труды Кибальчича и Циолковского - сам поймешь.

- Ты уже с ними познакомился?

- Не познакомился, а изучил. Это разные вещи.

- Даже так? - озадаченно поднял брови Люшин (какой же все-таки интересный тип, этот его новый друг!) - Уж не собираешься ли ты сам полететь на ночное светило?

- Ладно, пошли, - уклонился от ответа Королев, - а то завтра последний день полетов, рано вставать.

Даже жалко, что так быстро пролетело время, ступил на тропку к дому Люшин, - Жалко расставаться с Коктебелем.

- Ничего. Приедем на следующий год! - сказал Королев, и махнул рукой в сторону Узун-Сырта, который тянулся темным силуэтом над ярко освещенной лунным светом долиной, - Он нас подождет. Только знаешь что? - вдруг остановился Королев. Люшин обернулся. - Не нравятся мне эти хлипкие планеры, у которых того и гляди в полете вот-вот отвалятся крылья. Мне кажется, что конструкторы тут что-то делают не то.

- Экономят вес, - ответил Люшин, - уменьшают нагрузку на крыло, чтобы планеры могли держаться в слабых потоках.

- Я думаю, что это ошибочная практика! - убежденно сказал Королев. - Качество планеров - я имею в виду аэродинамическое качество, - не зависит от нагрузки. От нагрузки возрастает скорость. Уменьшая ее, мы лишаем планеры запаса прочности, лишаем скорости. Это неправильный путь!

- Послушай, но ведь все до сих пор так делали. И не только мы, а и немецкие конструкторы, и французы... Ты что хочешь сказать, что ты умнее других.

- Ничего не хочу сказать, а уверен! - снова зашагал по тропке Королев, - Уверен, что это ошибка! Притом, дорогая ошибка! Клементьев, Рудзит, Зернов - все это горькая плата за эту хлипкость конструкций. Мы должны летать уверенно, а не поглядывать на крылья, когда они отвалятся. Советую тебе подумать над этим. А когда все обмозгуешь, скажешь мне свое мнение.

Люшин был ошарашен этим совпадением мыслей. Он и сам давно думал над недостаточной прочностью планеров, не раз подсчитывал и приходил к выводу, что надо строить прочнее. Ну пусть прибавится за счет увеличения веса на пять - десять километров в час скорость полета. Зато сколько выиграют пилоты от уверенности в свои машины! Увы... Такова была давняя традиция. Все так строили, сгоняя любой ценой каждый килограмм веса. Конечно, от этого трещали крылья... Но Люшин поразился другому - с какой уверенностью, с какой прямотой заявил об этой ошибке ему Королев! А он думал над этим, но молчал. Сомневался: а может он не прав, если большинство придерживается другого мнения. И даже опытные летчики и конструкторы следуют традиции... А вот Королев прямо заявляет, что это ошибка. Дорогая ошибка...

- Да в общем-то, я над этим тоже давно думал и вполне согласен с тобой, - после раздумья сказал Люшин. - Но традиции...

- Традиции, если они вредны, - надо ломать! - резко сказал Королев.

На следующий день они прощались с Узун-Сыртом. Каждый совершил по зачетному полету и начальник летной части слета Анатолий Александрович Сеньков остался доволен группой.

- Ну что ж, отцы, - это у него было любимое обращение ко всем курсантам, независимо от юного возраста, - приезжайте на следующий год, будете осваивать парящие полеты. А пока, для первого года, неплохо, хотя можно и лучше. Желаю успехов!

Откуда-то появился фотоаппарат, начались снимки на память. Как всегда в таких случаях курсанты подшучивали, проезжались насчет снимков и способностей фотолюбителя, но фотографировались охотно, весело, беззаботно. Напрасно фотограф просил: "Внимание! Спокойно: снимаю!" Кто-то добавлял известное в таких случаях словцо: "Спортил!" и все хохотали.

В тот миг никто, конечно, не подозревал, что пройдут четыре десятилетия и в Москве, в Доме-музее академика Королева навеки останется висеть на стенде специально увеличенная еще при жизни самая любимая его фотография, запечатлевшая его летную группу в тот прощальный солнечный день на Узун-Сырте. Они стоят веселой компанией у планера конструкции Сергея Яковлева, кто в чем - кто в трусах, кто в рубашке, а Катя Гринауэр - в темном платье и летном шлеме. Им весело и радостно. Они молоды и счастливы. И третий слева стоит Королев. На нем мятые парусиновые брюки, белая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными выше локтя рукавами. Он всю жизнь любил носить рубашки именно так - с расстегнутым воротом и засученными рукавами, всегда готовый к действию, к работе. А на голове - кепка козырьком назад. Он просто забыл ее повернуть после недавнего полета. А может, специально так, на память, как единственную примету того пилотского "шика", которым страдают поначалу все курсанты.

Он любил эту фотографию и дорожил ею, как памятью о самых счастливых днях своей юности, когда он впервые познакомился с Коктебелем и навсегда полюбил его.

Сергей Люшин занимался в другой группе, но после полетов сразу же разыскал Королева.

- Давай сбегаем на Коклюк, попрощаемся!

Они поднялись на вершину, молча постояли у могилы Зернова, а потом подошли к самому обрыву. Узун-Сырт, долина, Голубой залив моря, Коктебель, - все отсюда было видно, как на ладошке. Рядом парили орлы, до которых, казалось рукой подать.

Они любовались удивительной панорамой и знали, что теперь не смогут жить без Узун-Сырта и неба, что вернутся сюда. И не один раз.

 

Федерация СЛА

Фотогалерея

Знаете ли Вы, что...

Перед полетом нужно прицепить дельтаплан к подвеске, чтобы не забыть его на старте.

Кто здесь?

Сейчас 124 гостей онлайн

Статистика

Просмотры материалов : 1256909